Неточные совпадения
Я
слышал, как гончие погнали
дальше, как заатукали на другой стороне острова, отбили зайца и как Турка в свой огромный рог вызывал собак, — но все не трогался с места…
Прошло еще несколько минут, они отошли еще
дальше от детей и были совершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она
слышала удары его и чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет.
Волк не пошел
дальше и стал дожидаться, когда ему отдадут мальчика. Вот пришла ночь; он все ждет и
слышит — старуха опять приговаривает...
«Я имею право гордиться обширностью моего опыта», — думал он
дальше, глядя на равнину, где непрерывно, неутомимо шевелились сотни серых фигур и над ними колебалось облако разноголосого, пестрого шума. Можно смотреть на эту бессмысленную возню, слушать ее звучание и — не видеть, не
слышать ничего сквозь трепетную сетку своих мыслей, воспоминаний.
Другой, также от нечего делать, пророчит: «Завтра будет перемена, ветер: горизонт облачен». Всем до того хочется
дальше, что уверуют и ждут — опять ничего. Однажды вдруг мы порадовались было: фрегат пошел восемь узлов, то есть четырнадцать верст в час; я
слышал это из каюты и спросил проходившего мимо Посьета...
— Что мне до них за дело! — с нетерпением ворчал Райский, пробегая
дальше письмо, — о кузине ни слова, а мне и о ней-то не хочется
слышать!
— Ну, я знаю. И я вас тоже… что за новость! Что же
дальше!.. Вы…
слышали что-нибудь…
—
Дальше, приставили француженку, madame Clery, [мадам Клери (фр.).] но… не знаю, почему-то скоро отпустили. Я помню, как папа защищал ее, но maman
слышать не хотела…
На половине пути от моря, на месте слияния Сицы и Дунцы, с левой стороны есть скала Да-Лаза. Рассказывают, что однажды какой-то старик китаец нашел около нее женьшень крупных размеров. Когда корень принесли в фанзу, сделалось землетрясение, и все люди
слышали, как ночью скала Да-Лаза стонала. По словам китайцев, река Санхобе на побережье моря является северной границей, до которой произрастает женьшень.
Дальше на север никто его не встречал.
Я весь ушел в созерцание природы и совершенно забыл, что нахожусь один, вдали от бивака. Вдруг в стороне от себя я
услышал шорох. Среди глубокой тишины он показался мне очень сильным. Я думал, что идет какое-нибудь крупное животное, и приготовился к обороне, но это оказался барсук. Он двигался мелкой рысцой, иногда останавливался и что-то искал в траве; он прошел так близко от меня, что я мог достать его концом ружья. Барсук направился к ручью, полакал воду и заковылял
дальше. Опять стало тихо.
Он потрясал в воздухе своей винтовкой. В таком возбужденном состоянии я никогда его не видывал. В глазах Дерсу была видна глубокая вера в то, что тигр, амба,
слышит и понимает его слова. Он был уверен, что тигр или примет вызов, или оставит нас в покое и уйдет в другое место. Прождав 5 минут, старик облегченно вздохнул, затем закурил свою трубку и, взбросив винтовку на плечо, уверенно пошел
дальше по тропинке. Лицо его снова стало равнодушно-сосредоточенным. Он «устыдил» тигра и заставил его удалиться.
Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел. Стали говорить.
Слышит Жилин, что судят про них, что с ними делать. Одни говорят: надо их
дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я за них деньги отдал, я за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они не заплатят, только беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».
Но слушай: в родине моей
Между пустынных рыбарей
Наука дивная таится.
Под кровом вечной тишины,
Среди лесов, в глуши
далекойЖивут седые колдуны;
К предметам мудрости высокой
Все мысли их устремлены;
Всё
слышит голос их ужасный,
Что было и что будет вновь,
И грозной воле их подвластны
И гроб и самая любовь.
Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в
далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого?
Между тем
далекие события разгорались, и к нам, точно порывами ветра, стало заносить их знойное дыхание. Чаще и чаще приходилось
слышать о происшествиях в Варшаве и Вильне, о каких-то «жертвах», но старшие все еще старались «не говорить об этом при детях»…
Дальше нельзя было
слышать, что говорил солдат; но по выражению его лица и позы видно было, что он, с некоторой злобой страдающего человека, говорит вещи неутешительные.
Так прошли перед выпускными юнкерами все фельдфебели, портупей-юнкера и юнкера с высокими отметками. Соблазнительные полки с хорошими стоянками быстро разбирались. Для второразрядных оставались только
далекие места в провинциальных уездных городах, имена которых юнкера
слышали первый раз в своей жизни.
И все это я видел своими глазами, все это я
слышал своими ушами не
дальше, как десять лет тому назад!
На другой день, с почтовым поездом, я возвращался в Петербург. Дорогой я опять
слышал «благонамеренные речи» и мчался
дальше и
дальше, с твердою надеждой, что и впредь, где бы я ни был, куда бы ни кинула меня судьба, всегда и везде будут преследовать меня благонамеренные речи…
—
Слышала… Знала ее родственника… Но что же
дальше… Почему она до сих пор у вас… Заболела?..
Когда же, подняв кверху задумчивое лицо, она сообщала ему: «Ах, какая туча идет, какая туча темная-претемная!» — он ощущал сразу будто холодное дуновение и
слышал в ее голосе пугающий шорох ползущего по небу, где-то в
далекой высоте, чудовища.
— А вот же вам в наказание и ничего не скажу
дальше! А ведь как бы вам хотелось
услышать? Уж одно то, что этот дуралей теперь не простой капитан, а помещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому что Николай Всеволодович ему всё свое поместье, бывшие свои двести душ на днях продали, и вот же вам бог, не лгу! сейчас узнал, но зато из наивернейшего источника. Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего не скажу; до свиданья-с!
И так
дальше… Очень приятная была игра. Приятно было из уст Любы
слышать «ты» и «Витечка», приятно было говорить Кате: «Ты, Катечка, врешь». Я в восторге пришел домой, стал обучать игре братьев и сестер. Они с недоумением выслушали.
— То-то, что ничего не известно. Будет — не будет, будет — не будет? — только на эту тему и работает голова.
Слышишь шепоты,
далекое урчанье, а ясного — ничего.
— Еще, слушай, Трифон, я еду в
далекий путь. Может, не скоро вернусь. Так, коли тебе не в труд, наведывайся от поры до поры к матери, да говори ей каждый раз: я-де, говори,
слышал от людей, что сын твой, помощию божией, здоров, а ты-де о нем не кручинься! А буде матушка спросит: от каких людей
слышал? и ты ей говори: слышал-де от московских людей, а им-де другие люди сказывали, а какие люди, того не говори, чтоб и концов не нашли, а только бы ведала матушка, что я здравствую.
— Так, — покорно ответил я. И
дальше ясно
слышал каждое Его слово.
I молчала, и ее глаза уже — мимо меня, сквозь меня,
далекие. Я вдруг
услышал, как ветер хлопает о стекло огромными крыльями (разумеется, это было и все время, но
услышал я только сейчас), и почему-то вспомнились пронзительные птицы над вершиной Зеленой Стены.
— Я уже слишком много
слышал правды от генерала. Но что вы хотите наконец от меня? Собственно, он меня оскорбил, а не я его… Я, впрочем, могу извиниться перед генералом, но
дальше не поеду, хоть зарежьте.
Ашанин только
слышал какой-то рев, но не разобрал, в чем дело, и рифов не брал. Катер его несся
дальше, и он, весь возбужденный, зорко смотрел по сторонам, сторожа порывы.
Матвей проснулся, раскрыл глаза, понял и вздрогнул всем телом. Дэбльтоун! Он
слышал это слово каждый раз, как новый кондуктор брал билет из-за его шляпы, и каждый раз это слово будило в нем неприятное ощущение. Дэбльтоун, поезд замедлил ход, берут билет, значит, конец пути, значит, придется выйти из вагона… А что же
дальше, что его ждет в этом Дэбльтоуне, куда ему взяли билет, потому что до этого места хватило денег…
Другим лучше меня,
далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей стороны скажу только, что я не мог без особенного отвращения об них
слышать — меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по этому гадкому делу, подсекшему существование величайшего из поэтов.
— Я это
слышала… Что же
дальше?
Другой косяк рыбы со страшной быстротой проносится под лодкой, бороздя воду короткими серебряными стрелками. И вот я
слышу фырканье дельфина совсем близко. Наконец вот и он! Он показывается с одной стороны лодки, исчезает на секунду под килем и тотчас же проносится
дальше. Он идет глубоко под водой, но я с необыкновенной ясностью различаю весь его мощный бег и все его могучее тело, осеребренное игрой инфузорий, обведенное, точно контуром, миллиардом блесток, похожее на сияющий стеклянный бегущий скелет.
Дальше я
услышал, как хозяин что-то принялся рассказывать гостю, а тот одобрительно мычал.
Если бы кто-нибудь в доме Вершиной открыл окно после полуночи, то он
услышал бы на улице легкий шорох босых ног на мостках, тихий шопот, еще какие-то мягкие звуки, похожие на то, словно обметали забор; потом легкое звяканье, быстрый топот тех же ног, все быстрее и быстрее,
далекий хохот, тревожный лай собак.
Вновь начинают вслушиваться и, действительно,
слышат какое-то
далекое позвякивание, то доносимое, то относимое ветром. Проходит минут пять, и колокольчик слышится уже явственно, а вслед за ним и голоса на дворе.
Если б она знала, как я была далека от истины! На глазах класса, в присутствии ненавистной Крошки, ее оруженосца Мани и еще недавно мне милой, а теперь чужой и
далекой Люды, я была настоящим сорвиголовою. Зато, когда дортуар погружался в сон и все утихало под сводами института, я долго лежала с открытыми глазами и перебирала в мыслях всю мою коротенькую, но богатую событиями жизнь… И я зарывалась в подушки головою, чтобы никто не
слышал задавленных стонов тоски и горя.
Феня внимательно слушала неторопливую баушкину речь и проникалась прошлым страшным горем, какое баушка принесла из
далекой Расеи сюда, на каторгу. С детства она
слышала все эти рассказы, но сейчас баушка Лукерья гнула свое, стороной обвиняя Феню в измене православию. Последнее испугало Феню, особенно когда баушка Лукерья сказала...
Что ж! эти приговоры нимало не удивляют меня. Тем, которые позабыли о существовании благородных мыслей, кажется диковинным и дерзким напоминанием об них.
Слышите! о благородных мыслях печалиться!
Слышите! говорят, что жизнь тяжела! восклицают певцы патоки с имбирем, и так как у них нет в запасе ни доказательств, ни опровержений, то естественно, что критика их завершается восклицанием: можно ли идти
дальше этих геркулесовых столпов кощунства и дерзости!
— Нет, ты постой, что дальше-то будет. Я говорю: да он, опричь того, ваше превосходительство, и с норовом независимым, а это ведь, мол, на службе не годится. «Как, что за вздор? отчего не годится?» — «Правило-де такое китайского философа Конфуция есть, по-китайски оно так читается: „чин чина почитай“». — «Вздор это чинопочитание! — кричит. — Это-то все у нас и портит»…
Слышишь ты?.. Ей-богу: так и говорит, что «это вздор»… Ты иди к нему, сделай милость, завтра, а то он весь исхудает.
Жители татарской слободки, еще не спавшие,
слышали за окнами взволнованные мужские голоса, женский плач, пьяную матерную ругань, удалявшиеся по направлению к свалкам. Старик татарин, вышедший к калитке посмотреть, через четверть часа
услышал в темноте за свалками
далекие вопли, сухие ружейные залпы, перемежающиеся отдельными выстрелами. Прорезал тишину безумный, зверино-предсмертный вопль, оборвавшийся выстрелом, и все стихло.
Услышав эту апострофу, Агатон побледнел, но смолчал. Он как-то смешно заторопился, достал маленькую сигарку и уселся против бывшего полководца, попыхивая дымком как ни в чем не бывало. Но
дальше — хуже. На другой день, как нарочно, назначается тонкий обедец у Донона, и распорядителем его, как-то совершенно неожиданно, оказывается бывший полководец, а Агатон вынуждается обедать дома с мадам Губошлеповой и детьми.
Прохор. Что говорить? Что видела,
слышала, о том — говори! А — что ты видела? Ты — выдумала! Вы-ду-ма-ла, а не видела. Пошла вон, идиётка! Я те всыплю… порошок! Слово это забудь… (Выгнал. Мечется по комнате, подходит к двери и как будто не может шагнуть
дальше.)
Впрочем, — продолжала она рассуждать, ведь не
дальше, как на прошлой неделе, она сама
слышала, что на ярмарке телесно наказали такого же почетного гражданина.
И в эту минуту прозвучал
далекий и чуждый голос человека. Он становился все ближе, в нем звучала ласка. Это говорил Магнус. С усилием, содрогаясь от напряжения, Я старался
услышать и понять слова, и вот что Я
услышал...
Перспектива долгой разлуки с Домашей, которую он искренне любил, вдруг до боли сжала ему сердце, но это было на одно мгновение.
Далекая Москва, город палат царских и боярских хором, о которых он столько
слышал рассказов, предстал его молодому воображению и распалил любопытство.
Степан ничего не сказал и сидел задумавшись, как будто слушая, но он ничего не
слышал уже из того, что
дальше читал Чуев.
По лицу Тита пробежала судорога… Черты его странно передернулись, но
дальше я ничего не видел и не
слышал. Я повалился на кровать и тотчас заснул странным, тяжелым, глубоким сном…
— Черт возьми! Уж я это
слышал. Что же
дальше?
У столба остановились двое мастеровых, судя по запачканным копотью лицам, слесарей, и один из них стал читать объявление о борьбе вслух, коверкая слова. Арбузов
услышал свою фамилию, и она прозвучала для него бледным, оборванным, чуждым, потерявшим всякий смысл звуком, как это бывает иногда, если долго повторяешь подряд одно и то же слово. Мастеровые узнали атлета. Один из них толкнул товарища локтем и почтительно посторонился. Арбузов сердито отвернулся и, засунув руки в карманы пальто, пошел
дальше.